Виктор-Бальтазар-Эмиль Гофман: был летний бал меж темных лип

Летний бал

Был тихий вечер, вечер бала,
Был летний бал меж темных лип,
Там, где река образовала
Свой самый выпуклый изгиб,

Где наклонившиеся ивы
К ней тесно подступили вплоть,
Где показалось нам – красиво
Так много флагов приколоть.

Был тихий вальс, был вальс певучий,
И много лиц, и много встреч.
Округло-нежны были тучи,
Как очертанья женских плеч.

Река казалась изваяньем
Иль отражением небес,
Едва живым воспоминаньем
Его ликующих чудес.

Был алый блеск на склонах тучи,
Переходящий в золотой,
Был вальс, призывный и певучий,
Светло овеянный мечтой.

Был тихий вальс меж лип старинных
И много встреч и много лиц.
И близость чьих-то длинных, длинных,
Красиво загнутых ресниц.

1905

Чем это интересно

Виктор Гофман родился в Москве в семье мебельщика и декоратора австрийского подданного Виктора Якоба Гофмана.

Гофман-младший учился в 3-ей московской гимназии, которую окончил в 1903 году с золотой медалью. В 1903—1908 годах Виктор учился на юридическом факультете Московского университета.

С 1905 года Гофман писал статьи для газет «Русский листок», «Москвич», «Век», «Свободный труд», «Раннее утро», «Вечерняя заря», «Руль», для журнала «Дело и отдых».

В июне 1911 года Гофман отправился в Париж, где 13 августа 1911 года в состоянии внезапного психического расстройства выстрелил себе в грудь из револьвера.

Последний текст Виктора Викторовича Гофмана - его письмо матери из гостиницы на бульваре Сен-Мишель: «Дорогая мамочка, Я сошел с ума. Я уже совсем идиот. Я бы не хотел тебя огорчать, но со мной все кончено… Помочь ты ничем не можешь. Я уже ничего не помню. Виктор. Сейчас я хуже, чем приговоренный к смертной казни».

Больше других о Гофмане написал Владислав Ходасевич — соученик Виктора по Московской 3-й гимназии.

«Когда познакомились, ему было 17, мне — 15. Он был в седьмом классе, а я в шестом. Сблизили нас стихи…

1902—1903 годы. Я смотрю на Гофмана снизу вверх. Мало того, что он старше меня и его стихи много лучше. Он уже печатается в журналах, знаком с Бальмонтом, бывает у Брюсова. Брюсов взял у него три стихотворения для «Северных Цветов». В «Грифе» тоже стихи Гофмана. О таких вещах я еще даже и не мечтаю…

Гофман был в обращении мягок, слегка капризен. Было в нем много женственного. Он вырос с девочками, играя в куклы. О кукле же написал двенадцати лет свои первые стихи: «Больное дитя». Отпечаток этого детства сохранился на нем до конца.

Злой рок столкнул его с Брюсовым. Очень впечатлительный и доверчивый по природе, семнадцатилетний Гофман тотчас подпал под влияние неистового и безжалостного учителя…»

Брюсов называл Гофмана «маленьким Бальмонтом».

Сам Гофман считал, что у него два учителя - Бальмонт и Брюсов.


Крик альбатроса

                    К.Бальмонту

О, мой брат! О, мой брат! О, мой царственный брат!
Белокрылый, как я, альбатрос.
Слышишь, чайки кричат. Воздух тьмою объят,
Пересветом удушливых гроз.

Это – вихрь! Это – вихрь! О, как ждал я его!
И свободе, и вихрям я рад.
Эти бури над морем – моё торжество.
О, мой брат! О, мой царственный брат!

О, я молод ещё, и ты знаешь, я смел!
О, я смел! Я, как ты, альбатрос!
Я недаром так долго над морем летел,
И ни разу не пал на утёс.

Я с завистливым грифом уж бился не раз.
О, косматый, нахмуренный гриф,
Скоро вырву я твой огнеблещущий глаз,
Глубоко его клювом пронзив.

О, я смел! Я недавно орла одолел,
В исступлённом, жестоком бою.
Как я злобой кипел! Как я бился, хрипел,
Вырывая добычу свою.

Всем ухваткам меня, о мой брат, научи.
Этим схваткам жестоким я рад.
Но смотри... закровавились в небе лучи,
И косматые тучи висят.

Это – бури торжественно-медленный ход.
Это – буря в порфире своей...
Во главе шлемоблещущих ратей идёт
Венценосная буря морей.

Резко чайки кричат. Воздух тьмою объят.
Пересветом удушливых гроз...
О, мой брат! О, мой брат! О, мой царственный брат!
Как я счастлив, что я альбатрос!


Следующее стихотворение посвящено Брюсову.

Могучий, властный, величавый,
Еще не понятый мудрец,
Тебе в веках нетленной славы
Готов сверкающий венец!

В тебе не видит властелина
Взор легкомысленной толпы:
Что им бездонных дум пучина,
Мечты победные тропы?

Пусть будет так, пускай доныне
Твой вдохновляющий призыв
Глас вопиющего в пустыне -
О, верь! О, верь! Ты будешь жив!

Напевных слов твоих могучесть
Прожжет упорные сердца…
О, обольстительная участь!
О, блеск, о, слава без конца!

Твои предчувствия и думы
Постигнув, в сердце я таю,
И пред тобой, мудрец угрюмый,
Склоняю голову свою!


Оба стихотворения были опубликованные в альманахе «Северные цветы» в 1903 году.

Валерий Брюсов шутил:

Прими послание, о Виктор!
Слагаю песнь тебе я в честь.
Пусть консул я, а ты — мой ликтор.
Но сходство между нами есть.

Позже Брюсов писал: «Мы стали встречаться. В этот первый период нашего знакомства, с 1902 по 1904 г., я и знал В. Гофмана всего ближе. Я его знакомил со своими друзьями: с К.Д.Бальмонтом, с которым у Гофмана в душе и в стихах было всего больше сродства, с немецким поэтом Георгом Бахманом, с которым его роднила любовь к немецкой поэзии, с кружком «Скорпиона», т.е. с С. А. Поляковым и др., с несколькими частными, знакомыми мне домами, А. А. Ш—ой, Е. И. О—вой. На моих «средах», где чаще всего появлялись Андрей Белый, Ю. Балтрушайтис, А. Койранский, Н. Пантюхов (ныне тоже покойный), реже К. Бальмонт и петербургские: А. Блок, Д. Мережковский. З.?Гиппиус, — Гофман стал постоянным гостем. Позже мы встречались еще в кружке «Грифа», где за чайным столом собирались?— Нина Петровская, С. А. Соколов. К.Д.Бальмонт. Андрей Белый. А. Рославлев. Б. Лопатинский (художник) и др.

Одно время Гофман так много времени проводил со мной, что его, в нашем кружке, прозвали моим «ликтором»: мы часто приходили вдвоем, часто вдвоем гуляли по улицам, случалось — вдвоем проводили и ночи».

Как писал Ходасевич, «и вдруг все разом оборвалось. Гофман провинился. Вина была маленькая, ребяческая. Гофман имел неосторожность перед кем-то прихвастнуть, будто пользуется благосклонностью одной особы, за которой ухаживал (или, кажется, даже еще только собирался ухаживать) сам Брюсов».

Речь о Нине Петровской — бывшей жене поэта-символиста Сергея Соколова, возлюбленной Андрея Белого, с 1904 года — музы Валерия Брюсова.

Любопытно, как Брюсов описывал причину ссоры поэтов.

«Справедливо или нет, но, после того как ряд стихотворений В. Гофмана был встречен мною почти восторженно, дальнейшая его деятельность перестала меня удовлетворять. Те стороны в характере Гофмана-юноши, которые сначала восхищали меня, получили,— по крайней мере мне так казалось, — слишком большое преобладание, заслоняя все другие. Теперь я думаю, что многое в Гофмане тех лет было «напускным», что он скорее «хотел казаться» только легкомысленным, всегда беспечным, «проказником» в пушкинском смысле; будущее доказало, что в действительности было иное. Но тогда меня больно огорчали намеренная поверхность и наивная самоуверенность молодого поэта, в которого я так страстно «поверил». Когда В. Гофман, с усмешкой, уверял, что не стоит учиться, не стоит работать, что в жизни лишь одна цель — удовольствие мгновенья, а удовольствие это — женский поцелуй, я принимал слишком серьезно эту юношескую рисовку…

Такими моими взглядами объясняется и мой отзыв о первом сборнике В. Гофмана. «Книга Вступлений», вышедшем в 1906 г. («Весы». 1906 г. № 7). Я писал в этой рецензии: «У В. Гофмана есть вспышки лиризма, есть музыкальность в стихе, та непокупаемая никакой ценой певучесть, которая составляет такой же случайный и „несправедливый“ дар, как голубые глаза и красивые губы».

Ходасевич писал, что на девятнадцатилетнего мальчика обрушились все громы и молнии власть имущих — с Брюсовым во главе. Брюсов отдал приказ изгнать Гофмана из всех модернистских журналов и издательств.

Изгнанным Гофман был два года. В конце концов, отношения между Виктором и Валерием наладились.

Уже после смерти Виктора Брюсов написал: «Изящество» кажется мне удачно выбранным словом. Стихи Гофмана всегда изящны,— красивы своим ритмом, своими образами, своими темами. Некрасивое было органически чуждо Гофману. Быть может потому самому в его поэзии меньше силы и уже кругозор. В жизни, в мире слишком много «не красивого», «не изящного», и Гофман инстинктивно обходил все это. Претворять низменность жизни в красоту (как то делают поэты такого пафоса, как Верхарн) было ему нестерпимо: он предпочитал проходить мимо. Отсюда известная ограниченность тем Гофмана; мир, в его поэзии, предстает лишь одной своей стороной. Но все, что Гофман принимает в свою поэзию, он бережет любовно, одно — выявляет в его сокровенно-лучшем, другое — озаряет нежным светом мечты, третье — украшает яркостью своих цветных узоров. Так возникает мир Виктора Гофмана, те весенние дни, когда «становится небо совсем бирюзовым», то лето, когда «ликовал лучистый день» и сад «зеленый, розовый, лиловый» был «весь в ликующем цвету», те «прозрачные вечера», когда «тихо стынут поля, встречающие сон» и «солнце тихо поникает, стволы деревьев золотя» и самая тень «прозрачна» или даже осенние дни? — «вечера золотые в венках из рубинов», и зима с ее снежной песней, в которую врываются строки:
В губы, мокрые от снега,
Дай себя поцеловать!
Может быть, лучшим воплощением этих грез остаются стихи о «Летнем бале».


Николай Гумилев, почти ровесник Гофмана, писал о Викторе: «В Париже застрелился В. В. Гофман. Покойный написал много рассказов и статей (одна из них о Гумилеве – Prosodia), много переводил с немецкого, но все же самым ценным литературным наследством после него нам остались две книги стихов: «Книга вступлений» и «Искус»… Свободный и певучий стих, страстное любование красотой жизни и мечты, смелость приемов и пышное разнообразие образов, им впервые намеченных и впоследствии введенных в поэзию… Несмотря на раннюю кончину, В.В.Гофман обеспечил себе почетное место среди поэтов второй стадии русского модернизма» (Аполлон. 1911. № 7)

По словам Ходасевича, страх перед сумасшествием мучил Гофмана гораздо раньше лета 1911 года. «Давно уже он пугался перемен в своем почерке, пропуска слов в письмах и т.д. Вероятно, какую-то роль сыграли парижские впечатления тех дней… Но это все — внешнее, это поводы, а не причины. Причина — страшный надрыв русского декадентства, унесшего немало жертв. Гофман был только одной из первых».