Высокая утешительная нота – о книге Анны Гедымин
Стихи Анны Гедымин воспринимаются цельно: внимание не фиксируется на конкретных приемах, «инфраструктура» незаметна — ни ниток, ни швов, ни подпорок, ни декораций. Стихи легкие, как дыхание. Кажущаяся безыскусность и простота — как высокая нота у вокалистки, взятая чисто и без усилий, так, что неискушенный слушатель никогда не догадается, какое мастерство в ней заключено.
Анна Гедымин. Фото Сергей Каревский
Анна Гедымин. Возьми себе. — Ростов-на-Дону: Prosodia, 2026. — 84 с. — (Серия «Действующие лица») Эту книгу можно заказать на специальной странице.
В новый сборник Анны Гедымин вошли стихи, написанные в тревожную пятилетку 2020-2025 годов. Несмотря на верность прежним темам и характерному для Гедымин светлому, оптимистичному восприятию действительности, на трагическом фоне времени в ее стихах слышны и печальные, минорные созвучия. Отдельные небольшие циклы написаны по грустным поводам: ковид, смерть матери, расставание с возлюбленным; много стихов посвящено потери близких, расставанию с привычными реалиями, наконец, предчувствию собственного неизбежного конца.
Главное, что определяет поэтику Анны Гедымин (не в этом сборнике, а вообще), — ее человечный, светлый, смиренный взгляд на мир. Ему вторит поэтическая ясность, прозрачность, простота (в хорошем смысле) ее стихотворений. Даже когда она касается тяжелых и болезненных тем, то говорит без надрыва и истерики, без злобы, не выкручивая и не жалея себя, а как бы констатируя происходящее. Ей не нужны ни вычурные приемы, ни сложные метафоры, ни словесные игры и завороты. За счет близкой к разговорной интонации, нарочитой бессюжетности, баюкающего, песенного ритма с небольшими сбоями, перебивками, удлинением или укорочением строки, расположения рядом высокой и просторечной лексики, а также неявной, тихой метафоричности, аккуратно, как узор, вплетенной в основное высказывание, Гедымин добивается в своих текстах поистине пушкинской легкости и соразмерности.
Спокойное мироощущение, принимающее жизнь во всех ее проявлениях, придает стихам цельность и гармоничность:
Берег седой
Прянет из темноты,
Дым плывёт над водой —
Осень моя, это ты.
К чему горевать?
Будем жить-поживать,
Чтобы в чьём-нибудь сне
Промелькнуть по весне.
Но здесь и понимание того, что смерть — неотъемлемая часть жизни: «Я буду лежать на Донском, / На тихом, на городском», как и символическое умирание с последующим воскрешением: «Мы ходим по городу друг без друга — / И это моя заслуга. / Семь дней вспоминаю тебя, не плача, — / И это моя удача… / Но знает, наверное, только ветер: / Семь дней меня нет на свете…». А благодарность за то, что «Смерть промчалась мимо, / Не выбрав нас, / Позволив — без борьбы — / Не сгинуть в этот раз в неодолимом / Огне судьбы» придает этому внешне безмятежному поэтическому миру напряжение и амбивалентность, иначе строки проскакивали бы мимо, ничего не задевая внутри.
Стихи Анны Гедымин эмпатичны, суггестивны и многослойны: очаровывая неброской красотой при первом прочтении, они дарят новые смыслы, открывают новые слои при перечитывании. Не высказанный прямо, но всегда присутствующий еще один слой (и еще, и еще, если вчитываться), прячется за словами на уровне эмоциональном, считываемом интуитивно, сердцем.
Стихотворение «Пятая годовщина» (со смерти матери) на первый взгляд содержит очень простую мысль о том, что любая дочь неизбежно обнаруживает в себе материнские черты: «Мама, ты победила, / я — это ты». Детали при этом («напрасно мы спорили», «мне теперь тоже нравятся», «ты победила») выдают всю сложность общения лирической героини с матерью при жизни и непрекращающийся внутренний диалог, который она ведет после ее смерти. В сдержанном на первый взгляд тексте-констатации — буря эмоций и переживаний: сожаление о прижизненных ошибках, которых невозможно было избежать, тяжесть потери, которую не залечивает время, и болезненный внутренний рост дочери, которая постепенно дорастает до понимания, принятия и прощения, но уже не может поделиться этим с матерью, ушедшей безвозвратно:
Мама, напрасно мы спорили —
Я и ты.
В зеркале
Твои проступают черты.
На твои всё сильнее
Похожи мои мечты.
Мне теперь тоже нравятся
На обоях цветы,
И старые фильмы,
И фотоальбомов
Негнущиеся листы…
Мама, ты победила:
Я — это ты.
Рефлексия здесь бесконечна, как отражение стоящих друг напротив друга зеркал. Такую подключающую, вовлекающую многослойность можно найти даже в пейзажах:
Озеро.
Облака вразлёт.
Лодочка
По небу плывёт.
Как мысль осязаема,
Как счастье легка,
Плывёт лодочка,
Расталкивает облака.
Отражение на гладкой поверхности озера возносит лодочку на небо, где она «расталкивает облака». Казалось бы, просто описание увиденного красивого момента — но не метафора ли это человеческой жизни, когда ясность мысли и пойманное ощущение счастья дарят легкость, будто шагаешь над обыденностью где-то в небесах?
Граница между природным и человеческим в поэзии Гедымин размыта до полного исчезновения. Так оставшийся без воды пруд становится метафорой расставания: «А на милом запущенном пляже, / Там, где мы загорали вдвоём, / Где, бывало, уснёшь — только ляжешь, / Появился сухой водоём. / Ты хоть знаешь, что это такое? / Там, где наши мелькали следы, / Ныне — вечного символ покоя: / Ни тебя, ни меня, ни воды», тени «необязательно умерших — / покинувших меня» проступают в морозном узоре на стекле заброшенной чайной, а саму себя в состоянии тоски по возлюбленному лирическая героиня может приравнять к зимнему окоченевшему лесу: «Коченею, как лес, / Где напрасно росли / Белый снег — до небес, / Белый свет — до земли».
Высказывая что-то очень личное, нутряное — как смерть матери, потеря возлюбленного, болезненный опыт любовного треугольника, даже тоска по оставленному жилищу, в которое невозможно вернуться, — Гедымин не жалуется, не ропщет. Как тихий голос поющей в хоре блоковской девочки усиливается акустикой церковного купола, превращаясь в молитву «о всех забывших радость свою», так и лирический голос в стихах Гедымин многократно усиливается причастностью к общечеловеческому: «И — ни разлук уже, ни горя, / Свет одолеет тьму. / И мы, как прежде, в общем хоре / Споём по одному». В собственном одиночестве — одного маленького человека — поэт обнаруживает одиночество родовое, а может, и мировое — осознание сегодняшнего века как времени распадающихся больших семей, поляризации, разобщенности:
У меня была большая семья:
Мама с папой, бабки, дéды, мужья…
Но закончилось время, их век простыл, —
Ото всех остался один мой сын.
Если ты, Господь, отберёшь его,
То от нас не останется ничего.
Стихи Анны Гедымин воспринимаются цельно, как есть: внимание не фиксируется на конкретных приемах, «инфраструктура» незаметна — ни ниток, ни швов, ни подпорок, ни декораций. Стихи легкие, как дыхание, — на вдохе материал, который подбрасывает жизнь, на выдохе поэтический текст, а алхимического процесса претворения одного в другое как будто и вовсе нет. Кажущаяся безыскусность и простота — как высокая нота у вокалистки, взятая чисто и без усилий, так что неискушенный слушатель никогда не догадается, какое в ней заключено мастерство. Чувство меры, поэтического «золотого сечения» превращают стихи Гедымин в чистое эмоциональное переживание. И не сразу обращаешь внимание на то, из чего и как сделаны эти тексты.
Но если вглядеться, всё на месте — и отточенные рифмы: «Даль пока светла, голубоватая, / На душе — ещё совсем апрель, / Только где-то, пайку отрабатывая, / Для порядку бреханёт кобель», и небанальная афористичность: «Я знаю, что… счастье даётся случайно и даром — / И лучшим, и худшим, и средней руки», и художественные контаминации: «Знай, что мне в эту ночь / опять по тебе не спится», «Вспоминая безвольно / о судьбе рукопашной», и парадоксальность в обход ожидаемого: «Всё, что было от тебя, — / Только боль да беда. / Жаль, что не навсегда», «…Научившийся быть нежданным, / потом — непрошеным, / Ты не смог одного: / совсем исчезнуть из сердца…», «Пушкин — наше всё! — выкрикивали. / — Пушкин — наше вот и всё…», и ритмическая свобода: «Говорила мне бабка, / И бабка была права: / Живи безмятежно, / Расти как трава — / На лужайках, болотцах, / Среди оврагов и трещин. / А ещё — не засыпай на восходе луны, / Будут мучительны твои сны / И зловещи».
Негромкие, поддерживающие основное высказывание тропы не торчат, они как бы спрятаны в тексте. Но опять же, если вглядеться, можно отыскать образы потрясающей красоты и точности: «не подобрать к бумажной дверце верного кода»; «Небо озвучено галками», «Натруженные очкастые лица», «Тени встают на колени, Чтобы потом, на закате, / Снова подняться с колен», «И дождями чернильными залиты / Все дорожки, куда ни пойду», «Ярко-жёлтые пятна на синем (листва и вода)», «Не работает солнце, запаханное во мглу...», «Приносился как Боинг, / Брешь пробивший в облачной вате», «Ветер разнообразен: / В паре с огнём / Похож на цветок в вазе, / Вместе с вольной водой / Образует прибой» — эти маленькие сокровища рассыпаны по всему сборнику.
Мне кажется важным отметить, что поэзия Анны Гедымин очень добрая, поддерживающая и утешительная: как сказано в стихотворении «Последний этаж», «И если страх и отчаянье / Где-нибудь есть, / То сегодня не здесь». Принимая себя и других такими как есть, она словно глядит на жизнь со своего высокого последнего этажа: «Здесь небо по щиколотку, / Здесь Бог / Виден при ясной погоде… / Отсюда чаще уходят в вечность — / Реже к венцу. Здесь недосуг поминать обиды, / Сюда не долетают зависть и лесть…». Лирическая героиня добра и щедра к людям, даже причинившим (вольно или невольно) боль:
Теперь в согласии с судьбой
Дни коротаю
И даже, ладно, быть с тобой
Уж не мечтаю,
А лишь бы просто был в живых
И жил, как хочешь, —
При свете клёнов огневых,
При свете ночи.
Обыденные на первый взгляд поводы — встреча Нового года, разговор с собакой, вид из окна, поездка на дачу — психологически и философски бесконечно расширяются, масштабируются на всех живущих: терявших, страдавших, мечтавших и утративших мечты. Образы бога и ангелов как незримых наблюдателей, то укоризненно, то равнодушно наблюдающих за нами, рассказы о людях, которые тревожат, меняют узор судьбы, причиняют боль и оставляют след, уравновешены образом автора, транслирующего смирение, покорность и всепрощение. Не свысока, не из гордыни — лирический голос, который звучит в стихах, искренне принимает удары судьбы, находит самое себя в любых обстоятельствах и лишь тихо вздыхает — об утраченном прошлом, тревожном настоящем и туманном будущем.
Это поэзия непротивления, в ней много благодарности к самой жизни лишь за то, что она дана: «А стареющий человек / На ангела не в обиде. / Он в своей жизни / Ничего плохого не видит: / Ни того, / Что почти завершилась его дорога, / Ни во что превратилась / Дочь его недотрога. / И нужно ему немного: / Он выглядывает в окно, / Улыбается солнышку / И благодарит Бога…».
В новый сборник Анны Гедымин вошли стихи, написанные в тревожную пятилетку 2020-2025 годов. Несмотря на верность прежним темам и характерному для Гедымин светлому, оптимистичному восприятию действительности, на трагическом фоне времени в ее стихах слышны и печальные, минорные созвучия. Отдельные небольшие циклы написаны по грустным поводам: ковид, смерть матери, расставание с возлюбленным; много стихов посвящено потери близких, расставанию с привычными реалиями, наконец, предчувствию собственного неизбежного конца.
Главное, что определяет поэтику Анны Гедымин (не в этом сборнике, а вообще), — ее человечный, светлый, смиренный взгляд на мир. Ему вторит поэтическая ясность, прозрачность, простота (в хорошем смысле) ее стихотворений. Даже когда она касается тяжелых и болезненных тем, то говорит без надрыва и истерики, без злобы, не выкручивая и не жалея себя, а как бы констатируя происходящее. Ей не нужны ни вычурные приемы, ни сложные метафоры, ни словесные игры и завороты. За счет близкой к разговорной интонации, нарочитой бессюжетности, баюкающего, песенного ритма с небольшими сбоями, перебивками, удлинением или укорочением строки, расположения рядом высокой и просторечной лексики, а также неявной, тихой метафоричности, аккуратно, как узор, вплетенной в основное высказывание, Гедымин добивается в своих текстах поистине пушкинской легкости и соразмерности.
Спокойное мироощущение, принимающее жизнь во всех ее проявлениях, придает стихам цельность и гармоничность:
Берег седой
Прянет из темноты,
Дым плывёт над водой —
Осень моя, это ты.
К чему горевать?
Будем жить-поживать,
Чтобы в чьём-нибудь сне
Промелькнуть по весне.
Но здесь и понимание того, что смерть — неотъемлемая часть жизни: «Я буду лежать на Донском, / На тихом, на городском», как и символическое умирание с последующим воскрешением: «Мы ходим по городу друг без друга — / И это моя заслуга. / Семь дней вспоминаю тебя, не плача, — / И это моя удача… / Но знает, наверное, только ветер: / Семь дней меня нет на свете…». А благодарность за то, что «Смерть промчалась мимо, / Не выбрав нас, / Позволив — без борьбы — / Не сгинуть в этот раз в неодолимом / Огне судьбы» придает этому внешне безмятежному поэтическому миру напряжение и амбивалентность, иначе строки проскакивали бы мимо, ничего не задевая внутри.
Стихи Анны Гедымин эмпатичны, суггестивны и многослойны: очаровывая неброской красотой при первом прочтении, они дарят новые смыслы, открывают новые слои при перечитывании. Не высказанный прямо, но всегда присутствующий еще один слой (и еще, и еще, если вчитываться), прячется за словами на уровне эмоциональном, считываемом интуитивно, сердцем.
Стихотворение «Пятая годовщина» (со смерти матери) на первый взгляд содержит очень простую мысль о том, что любая дочь неизбежно обнаруживает в себе материнские черты: «Мама, ты победила, / я — это ты». Детали при этом («напрасно мы спорили», «мне теперь тоже нравятся», «ты победила») выдают всю сложность общения лирической героини с матерью при жизни и непрекращающийся внутренний диалог, который она ведет после ее смерти. В сдержанном на первый взгляд тексте-констатации — буря эмоций и переживаний: сожаление о прижизненных ошибках, которых невозможно было избежать, тяжесть потери, которую не залечивает время, и болезненный внутренний рост дочери, которая постепенно дорастает до понимания, принятия и прощения, но уже не может поделиться этим с матерью, ушедшей безвозвратно:
Мама, напрасно мы спорили —
Я и ты.
В зеркале
Твои проступают черты.
На твои всё сильнее
Похожи мои мечты.
Мне теперь тоже нравятся
На обоях цветы,
И старые фильмы,
И фотоальбомов
Негнущиеся листы…
Мама, ты победила:
Я — это ты.
Рефлексия здесь бесконечна, как отражение стоящих друг напротив друга зеркал. Такую подключающую, вовлекающую многослойность можно найти даже в пейзажах:
Озеро.
Облака вразлёт.
Лодочка
По небу плывёт.
Как мысль осязаема,
Как счастье легка,
Плывёт лодочка,
Расталкивает облака.
Отражение на гладкой поверхности озера возносит лодочку на небо, где она «расталкивает облака». Казалось бы, просто описание увиденного красивого момента — но не метафора ли это человеческой жизни, когда ясность мысли и пойманное ощущение счастья дарят легкость, будто шагаешь над обыденностью где-то в небесах?
Граница между природным и человеческим в поэзии Гедымин размыта до полного исчезновения. Так оставшийся без воды пруд становится метафорой расставания: «А на милом запущенном пляже, / Там, где мы загорали вдвоём, / Где, бывало, уснёшь — только ляжешь, / Появился сухой водоём. / Ты хоть знаешь, что это такое? / Там, где наши мелькали следы, / Ныне — вечного символ покоя: / Ни тебя, ни меня, ни воды», тени «необязательно умерших — / покинувших меня» проступают в морозном узоре на стекле заброшенной чайной, а саму себя в состоянии тоски по возлюбленному лирическая героиня может приравнять к зимнему окоченевшему лесу: «Коченею, как лес, / Где напрасно росли / Белый снег — до небес, / Белый свет — до земли».
Высказывая что-то очень личное, нутряное — как смерть матери, потеря возлюбленного, болезненный опыт любовного треугольника, даже тоска по оставленному жилищу, в которое невозможно вернуться, — Гедымин не жалуется, не ропщет. Как тихий голос поющей в хоре блоковской девочки усиливается акустикой церковного купола, превращаясь в молитву «о всех забывших радость свою», так и лирический голос в стихах Гедымин многократно усиливается причастностью к общечеловеческому: «И — ни разлук уже, ни горя, / Свет одолеет тьму. / И мы, как прежде, в общем хоре / Споём по одному». В собственном одиночестве — одного маленького человека — поэт обнаруживает одиночество родовое, а может, и мировое — осознание сегодняшнего века как времени распадающихся больших семей, поляризации, разобщенности:
У меня была большая семья:
Мама с папой, бабки, дéды, мужья…
Но закончилось время, их век простыл, —
Ото всех остался один мой сын.
Если ты, Господь, отберёшь его,
То от нас не останется ничего.
Стихи Анны Гедымин воспринимаются цельно, как есть: внимание не фиксируется на конкретных приемах, «инфраструктура» незаметна — ни ниток, ни швов, ни подпорок, ни декораций. Стихи легкие, как дыхание, — на вдохе материал, который подбрасывает жизнь, на выдохе поэтический текст, а алхимического процесса претворения одного в другое как будто и вовсе нет. Кажущаяся безыскусность и простота — как высокая нота у вокалистки, взятая чисто и без усилий, так что неискушенный слушатель никогда не догадается, какое в ней заключено мастерство. Чувство меры, поэтического «золотого сечения» превращают стихи Гедымин в чистое эмоциональное переживание. И не сразу обращаешь внимание на то, из чего и как сделаны эти тексты.
Но если вглядеться, всё на месте — и отточенные рифмы: «Даль пока светла, голубоватая, / На душе — ещё совсем апрель, / Только где-то, пайку отрабатывая, / Для порядку бреханёт кобель», и небанальная афористичность: «Я знаю, что… счастье даётся случайно и даром — / И лучшим, и худшим, и средней руки», и художественные контаминации: «Знай, что мне в эту ночь / опять по тебе не спится», «Вспоминая безвольно / о судьбе рукопашной», и парадоксальность в обход ожидаемого: «Всё, что было от тебя, — / Только боль да беда. / Жаль, что не навсегда», «…Научившийся быть нежданным, / потом — непрошеным, / Ты не смог одного: / совсем исчезнуть из сердца…», «Пушкин — наше всё! — выкрикивали. / — Пушкин — наше вот и всё…», и ритмическая свобода: «Говорила мне бабка, / И бабка была права: / Живи безмятежно, / Расти как трава — / На лужайках, болотцах, / Среди оврагов и трещин. / А ещё — не засыпай на восходе луны, / Будут мучительны твои сны / И зловещи».
Негромкие, поддерживающие основное высказывание тропы не торчат, они как бы спрятаны в тексте. Но опять же, если вглядеться, можно отыскать образы потрясающей красоты и точности: «не подобрать к бумажной дверце верного кода»; «Небо озвучено галками», «Натруженные очкастые лица», «Тени встают на колени, Чтобы потом, на закате, / Снова подняться с колен», «И дождями чернильными залиты / Все дорожки, куда ни пойду», «Ярко-жёлтые пятна на синем (листва и вода)», «Не работает солнце, запаханное во мглу...», «Приносился как Боинг, / Брешь пробивший в облачной вате», «Ветер разнообразен: / В паре с огнём / Похож на цветок в вазе, / Вместе с вольной водой / Образует прибой» — эти маленькие сокровища рассыпаны по всему сборнику.
Мне кажется важным отметить, что поэзия Анны Гедымин очень добрая, поддерживающая и утешительная: как сказано в стихотворении «Последний этаж», «И если страх и отчаянье / Где-нибудь есть, / То сегодня не здесь». Принимая себя и других такими как есть, она словно глядит на жизнь со своего высокого последнего этажа: «Здесь небо по щиколотку, / Здесь Бог / Виден при ясной погоде… / Отсюда чаще уходят в вечность — / Реже к венцу. Здесь недосуг поминать обиды, / Сюда не долетают зависть и лесть…». Лирическая героиня добра и щедра к людям, даже причинившим (вольно или невольно) боль:
Теперь в согласии с судьбой
Дни коротаю
И даже, ладно, быть с тобой
Уж не мечтаю,
А лишь бы просто был в живых
И жил, как хочешь, —
При свете клёнов огневых,
При свете ночи.
Обыденные на первый взгляд поводы — встреча Нового года, разговор с собакой, вид из окна, поездка на дачу — психологически и философски бесконечно расширяются, масштабируются на всех живущих: терявших, страдавших, мечтавших и утративших мечты. Образы бога и ангелов как незримых наблюдателей, то укоризненно, то равнодушно наблюдающих за нами, рассказы о людях, которые тревожат, меняют узор судьбы, причиняют боль и оставляют след, уравновешены образом автора, транслирующего смирение, покорность и всепрощение. Не свысока, не из гордыни — лирический голос, который звучит в стихах, искренне принимает удары судьбы, находит самое себя в любых обстоятельствах и лишь тихо вздыхает — об утраченном прошлом, тревожном настоящем и туманном будущем.
Это поэзия непротивления, в ней много благодарности к самой жизни лишь за то, что она дана: «А стареющий человек / На ангела не в обиде. / Он в своей жизни / Ничего плохого не видит: / Ни того, / Что почти завершилась его дорога, / Ни во что превратилась / Дочь его недотрога. / И нужно ему немного: / Он выглядывает в окно, / Улыбается солнышку / И благодарит Бога…».
Читать по теме:
Поэтика предела, поэзия прозрения, театр слова: Ощепков, Ильичёв, Золотарёв
В рецензии на три поэтические книги поэт и критик Ирина Кадочникова осмысляет дебютную книгу Евгения Ощепкова, мемориальное издание Алексея Ильичёва, ассоциативную поэтику Сергея Золотарёва.
«Не дает кончиться свету…» – о книге Сергея Круглова
Боль за действительность, но ни в коем случае не презрение – суть книги «Ангел Недостоинства». У каждого человека и вообще у всего здесь имеется свое неоспоримое место. Целостность такого мира, где нет случайного, поражает. Страх и отчаяние отступают, они повержены. В драматургии сборника эти возвышенные победительные точки связаны часто с церковными датами и моментами торжества природной витальности.